Прочтите этот текст и начните понимать, что Вы почти ничего не знаете о Великой войне

Горькое лекарство от «победобесия» — правда от писателя-фронтовика. Отмечающие 9 мая «праздник», вы ничего не знаете о Великой войне.

«Непатриотическая» правда о цене Победы от писателя-фронтовика Виктора Астафьева резко отличающая от патриотической лапши, которую, особенно в эти дни, активно развешивают на уши народу.

За грохотом парадных танков, концертами накрашенных звезд в гимнастерках и приватизацией нынешней властью события 70-летней давности (потому что своих поводов для гордости нет) правду о войне уже почти не слышно.

Чем дальше от нас эта Победа и чем меньше остается тех, кто знает какой ценой она досталась, тем более звонким и пустым становится смысл этого «праздника».

CFIr_Vs_QUMAA5s38

Как-то забывается то, что та война стала величайшим горем и трагедией на грани с полной катастрофой, пожалуй, во всей истории России. Если сравнивать с человеком, то можно сказать, что страна пережила клиническую смерть и ее последствия видны до сих пор. Делать из этого повод для возгонки казенного патриотизма могут только идиоты или подлецы. Или идиоты-подлецы.

Победа в этой войне не имеет никакого отношения к парадам, демонстрации техники и пафосным речам. 9 Мая – день скорби и памяти по миллионам жизней, загубленных бесчеловечной жестокостью и «чужих» и «своих».

ничего не знаете о Великой войне

Во всяком случае так считал великий русский писатель, воину той войны Виктор Астафьев.

Предлагаем вашему вниманию фрагменты его знаменитого романа «Прокляты и убиты», иллюстрированные фотографиями, которые лучше не смотреть лицам младше 18 лет и впечатлительным людям.

Текст длинный и страшный. Такие теперь не приняты. СМИ пытаются делать понятные, короткие «позитивные» тексты. Здесь всё наоборот. Это как горькое лекарство, оно невкусное, но оно лечит…

Горькое лекарство от «победобесия» — правда от писателя-фронтовика

«Мертвые красноармейцы неделями лежали в землянках, и на них получали пайку»

1366070238_astafev-1

…Ивовые маты кишели клопами и вшами. Во многих землянках пересохшие маты изломались, остро, будто ножи, протыкали тело, солдатики, обрушив их, спали в песке, в пыли, не раздеваясь. В нескольких казармах рухнули потолки, сколько там задавило солдат – никто так и не потрудился учесть, уж если наши потери из-за удручающей статистики скрывались на фронте, то в тылу и вовсе Бог велел ловчить и мухлевать.

«Он еще был жив, шевелил ртом, из которого толчками выбуривала кровь»

Прочтите этот текст и начните понимать, что Вы почти ничего не знаете о Великой войне

… Дожили до крайнего ЧП: из второй роты ушли куда-то братья-близнецы Снегиревы. На поверке перед отбоем еще были, но утром в казарме их не оказалось. Командир второй роты лейтенант Шапошников пришел за советом к Шпатору и Щусю. Те подумали и сказали: пока никому не заявлять о пропаже, может, пошакалят где братья, нажрутся, нашляются и опять же глухой ночью явятся в роту.

Их приговорили к расстрелу.

Прочтите этот текст и начните понимать, что Вы почти ничего не знаете о Великой войне

Их приговорили к расстрелу. Через неделю, в воскресенье, чтобы не отрывать красноармейцев от занятий, не тратить зря полезное, боевое время, из Новосибирска письменно приказали выкопать могилу на густо населенном, сплошь свежими деревянными пирамидками заполненном кладбище, выделить вооруженное отделение для исполнения приговора, выстроить на показательный расстрел весь двадцать первый полк.

«Это уж слишком!» – зароптали в полку. Командир полка Геворк Азатьян добился, чтобы могилу выкопали за кладбищем, на опушке леса, на расстрел вели только первый батальон – четыреста человек вполне достаточно для такого высокоидейного воспитательного мероприятия – и присылали бы особую команду из округа: мои-де служивые еще и по фанерным целям не научились стрелять, а тут надо в людей.

«Сталин привычно обманывал народ, врал напропалую»

Прочтите этот текст и начните понимать, что Вы почти ничего не знаете о Великой войне

…Встретившие войну подростками, многие ребята двадцать четвертого года попали в армию, уже подорванные недоедом, эвакуацией, сверхурочной тяжелой работой, домашними бедами, полной неразберихой в период коллективизации и первых месяцев войны.

Страна не была готова к затяжной войне не только в смысле техники, оружия, самолетов, танков – она не настроила людей на долгую, тяжкую битву и делала это на ходу, в судорогах, в спешке, содрогаясь от поражений на фронтах, полной бесхозяйственности, расстройства быта и экономики в тылу.

Сталин привычно обманывал народ, врал напропалую в праздничной ноябрьской речи о том, что в тылу уже полный порядок, значит, и на фронте тоже скоро все изменится. Все налаживалось, строилось и чинилось на ходу.

К исходу сорок второго года кое-что и кое-где и было налажено, залатано, подшито и подбрито, перенесено на новое место и даже построено, однако всевечное российское разгильдяйство, надежда на авось, воровство, попустительство, помноженное на армейскую жестокость и хамство, делали свое дело – молодяжки восемнадцати годов от роду не выдерживали натиска тяжкого времени и требований армейской жизни.

Хлопчики двадцать четвертого года, за две недели выучившиеся ходить строем, колоть штыком, окапываться, ползать по-пластунски, делать марш-броски, все более и более охладевали к этим занятиям, понимая, что нигде и никому они не нужны.

«Потери предполагались большие, но все же не такие ошеломляющие»

Прочтите этот текст и начните понимать, что Вы почти ничего не знаете о Великой войне

Никакая фантазия, никакая книга, никакая кинолента, никакое полотно не передадут того ужаса, какой испытывают брошенные в реку, под огонь, в смерч, в дым, в смрад, в гибельное безумие, по сравнению с которым библейская геенна огненная выглядит детской сказкой со сказочной жутью, от которой можно закрыться тулупом, залезть за печную трубу, зажмуриться, зажать уши.

«Заградотрядчики работали истово, сгоняли в трясущуюся кучу поверженных страхом людей»

Прочтите этот текст и начните понимать, что Вы почти ничего не знаете о Великой войне

Громыхал под чьими-то сапогами камешник, палили в воздух, по камням и по кустам секли какие-то люди.

— А-а, падла! А-а, притырился! – разносилось из тьмы, – смылся! Воевать не хочешь…

— Бра-а-атцы-ы-ы! Да что же это, бра-атцы-ы-ы!..

Волокут человека, по камешнику волокут, к воде. Видать, бедолаги попали на левый берег, им же полагается быть на том, на правом, где немец. Им воевать полагается. И вот люди, которым судьба выпала не плавать, не тонуть, а выполнять совсем другую работу, – вылавливали ихнего брата и гнали обратно в воду. Они удобное на войне место будут отбивать яростней, чем немцы-фашисты – свои окопы.

Ведь эта ихняя позиция и должность давали им возможность уцелеть на войне. Доведись Родиону и Ерофею так хорошо на войне устроиться, тоже небось не церемонились бы.

Вы ничего не знаете о Великой войне

вы ничего не знаете о Великой войне

Они больше не оглядывались, не обращали ни на кого внимания, падая, булькаясь, дрожа от холода, волокли связанные бревешки по воде и сами волоклись за плотиком. Пулеметчик, не страдающий жалостными чувствами и недостатком боеприпаса, всадил – на всякий случай – очередь им вослед.

Пули выбили из брусьев белую щепу, стряхнули в воду еще одного, из тьмы наплывшего бедолагу, потревожили какое-то тряпье, в котором не кровоточило уже человеческое мясо. Убитых здесь не вытаскивали: пусть видят все – есть порядок на войне, пусть знают, что сделают с теми подонками и трусами, которые спутают правый берег с левым…

«Пленных уничтожить к чертовой матери! Расстрелять, как собак!»

Прочтите этот текст и начните понимать, что Вы почти ничего не знаете о Великой войне

— Вот еще беда! – с досадой произнес вычислитель Карнилаев. – Пленных не знаем, куда девать. Зачем их брали?

— Уничтожить их к чертовой матери! Расстрелять, как собак! – зло, на чистейшем русском языке выпалил Сыроватко. Понайотов поежился. Попав на родимую землю, увидев, чего понатворили здесь оккупанты, украинцы, мирные эти хохлы, начали сатанеть.

— Нельзя нам, – сказал Понайотов. – Нельзя нам бесчинствовать так же, как они бесчинствуют. Мы не убийцы. К тому же, видел я, один из пленных совсем мальчишка. Дурачок. Грех убивать глупого…

— Товарищ лейтенант, че с имя делать?

— Че с имя делать? Че с имя делать? – выглянул из блиндажа Шапошников. – На берег их надо отвести. Сдать.

— Кому?

— Кому, кому? Откуда я знаю, кому? Есть же там специальное подразделение, караул специальный…

— Никого там нету. Никто там пленных не охраняет. Они вместе с нашими по берегу шакалят, рыбешку глушеную собирают.

— Как же так? А если эти с берега уйдут к своим? Если сообщат о нашей хитроумной связи?

— Все понятно, товарищ лейтенант! – произнес толковый Окоркин и махнул рукой, показывая дулом автомата на тропинку, протоптанную вниз по оврагу: – Шнеллер, наххаус!

— Их бин айнфахэр арбайтэр. (Я – простой рабочий), – залепетал пожилой связист. – Унд дэр да вар эбен ин дэр шуле. Унс хабен зи айнгэцоген, каине эсэс, айнфахе зольдатен, айнфахе лейте, каин грунд, унс умцубрингэн… (А он только-только окончил школу, мы мобилизованные, мы не эсэсовцы, мы простые солдаты, простые люди, нас не за что убивать. Мы надеемся…)

— Шнеллер, шнеллер! – Окоркин был непреклонен.

— Вир хоффен ауф митляйд. Вир вердэн фюр ойх беттэн… (Мы надеемся на милосердие. Мы будем молить Бога…)

Окоркин и Чуфырин подтолкнули пленных в спину и, опережая один другого, скользя, спотыкаясь и падая, немцы поспешили вниз по оврагу. Видя, что их ведут в сторону реки, значит, в тыл, засуетились.

Шапошников проводил их бегающим, пугливым взглядом. Не успел он вернуться в блиндаж за автоматом, как услышал за первым же выступом оврага длинную очередь из пэпэша, короткий, лающий вскрик, и понял: русские связисты расстреляли своих собратьев по ремеслу.

«И носить ей «Золотую Звезду» героя на пышной груди. Но для этого надо быть покорной рабыней»

Прочтите этот текст и начните понимать, что Вы почти ничего не знаете о Великой войне

…И в этот, именно в этот, самый гибельный час из заречья донесся блеющий голос:

– Внимание всем точкам! Всем телефонистам! На проводе начальник политотдела дивизии Мусенок! Передаю важное сообщение…

— Товарищ капитан, – зажав трубку, обратился к Понайотову Шестаков, – на проводе повис начальник политотдела.

— Что ему? – бросая карандаш на планшет, вскинулся Понайотов, заканчивавший расчеты поддержки огнем остатков полка Бескапустина, переходящих в контратаку, для того, чтобы облегчить положение щусевского батальона и помочь задыхающемуся соседу своему – Сыроватко, пусть он и хитрец, и выжига, но все же друг по несчастью. Огонь был нужен плотный, беглый и точный, бить из орудий надо было между идущими в атаку капустинцами и не накрыть отрезанный, обороняющийся в оврагах батальон Щуся.

Огонь надо было корректировать, вести его следом за цепями, если они, цепи эти, еще есть, если наберется людей на цепи. Не отрываясь от карты, Понайотов протянул руку, прижал трубку к уху – по телефону с Мусенком говорил командир полка.

— Вот что пишет о вас газета «Правда»: «Красная Армия шагнула через реку! Эта новая, великолепная победа ярко подчеркивает торжество сталинской стратегии и тактики над немецкой, возросшую мощь советского оружия, зрелость Красной Армии…». А вы, насколько мне известно, даже знамя не переправили…

— Боялись замочить, – сухо ответил командир.

— Товарищ начальник политотдела, – взмолился полковник Бескапустин, – у нас батальон погибает, передовой, в помощь ему в сопровождении артналета мы переходим в контратаку. Отобьемся – пожалуйста, передавайте…

— Значит, какой-то батальон вам важнее слова самого товарища Сталина?!

— К-как это – какой-то батальон?!

— А вот так, понимаете ли! Нашими доблестными войсками взяты Невель и Тамань. В честь этих блистательных побед напечатаны приказы Верховного главнокомандующего и статья Емельяна Ярославского о вдохновляющем слове вождя. Всем вашим бойцам надо знать, чтоб устыдиться, – топчетесь на бережку, понимаете ли, пригрелись…

— Что-о-о! – взревел плацдарм всеми телефонами, какие были навешаны на единственно работающую линию, представители же разных родов войск маялись, связываясь с левобережьем по аховым рациям.

— Что ему батальон?! Что ему гибнущие люди? Они армиями сорили, фронты сдавали.

Это уже взвился Щусь, некстати оказавшийся у телефона.

Прочтите этот текст и начните понимать, что Вы почти ничего не знаете о Великой войне

— Кто это говорит таким тоном с представителем коммунистической партии? – повысил голос Мусенок.

Нужно встревать немедленно, сейчас большой политик начнет домогаться фамилии дерзкого командира.

— Товарищ начальник политотдела, Лазарь Исакович, ну, через час поговорите, сейчас невмоготу, сейчас линия позарез нужна… одна линия работает… – встрял в разговор Понайотов.

— А почему одна? Почему одна? Где ваша доблестная связь? Разболтались, понимаете ли…

— Внимание! – прервал Мусенка командир полка Бескапустин. – Внимание всем телефонистам на линии! Отключить начальника политотдела! Начать работу с огневиками!

Телефонисты тут же мстительно вырубили важного начальника, который продолжал греметь в трубку отключенного телефона:

— Н-ну, я до вас доберусь! Ну вы у меня!..

— И доберэться! – угрюмо прогремел в трубку Сыроватко, все как есть слышавший, но в пререкания не вступивший.

— Да тебе-то какая забота? – устало осадил его полковник Бескапустин. – У тебя, видать, дела хороши, все у тебя есть, недостает лишь боевого партийного слова…

… При политотделе дивизии содержалось четыре машины, это все равно, что лично при Мусенке, толклась и сладко ела партийная челядь, несколько его замов, комсомольских и прочих начальников-дармоедов, удобно устроившихся на войне, которым жилось еще вольготнее оттого, что Мусенок горел на работе, везде и всюду лез, маячил, говорил сам. На «эмке» он ездил в тылы на разного рода очень частые политические совещания, ведь чем дальше в лес, тем больше комиссаров – и все воюют, сражаются, руководят.

На «виллисе», предназначенном для поездок на передовую, не на самую, конечно, передовую, на им намеченные места – где-нибудь в штабах, в санбате, в ротах боепитания, в местах сосредоточения резервов и пополнения. На «газушке», где шофером был мордатый мужик Брыкин, он развозил газеты, листовки, агитационную установку. В кузове «газушки» стояла походная кровать, прикинутая солдатским одеялом, – здесь большой начальник спал во время боевых выездов.

Еще у него был «студебеккер», оборудованный под более обстоятельное жилье. Царствовала в «студебеккере» машинистка Изольда Казимировна Холедысская, красавица из репрессированной польской семьи.

Начальник политотдела изъял ее из типографии дивизионной газеты, где она сражалась корректором, для того чтобы сам он лично мог диктовать важнейшего содержания секретные документы, статьи, наставления, – «студебеккер» превращался в походный домик.

30

Презираемая всеми Изольда Казимировна старалась из домика на колесах не возникать, если являлась свету, то ходила, опустив долу очи, однако ж имела орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». Щусь знал, что Нелька собирает для Холедысской на полях брани чехольчики с адресами раненых и убитых бойцов, – если напрокудничает Нелька, Изольда через своего начальника защитит ее, водочки добудет, папирос, свежее бельишко, мазь от вшей.

Нелька понимала: ох, не зря, не напрасно копит застенчивая труженица фронта адресочки списанных воинов. Однажды Мусенок поможет ей оформить документик, укажет в наградном, листке, какое ошеломляющее число раненых вынесла с поля боя отважная девушка, – и носить ей «Золотую Звезду» героя на пышной груди.

Но для этого надо быть ей при Мусенке, как при арабском шейхе, – покорной рабыней – и делать вид, что она почитает своего господина и боится его.

Посмотрите еще…

15 человек, которые ненавидели свои изобретения

ЗАБРАТЬ ПРОСМОТРЕННЫЙ ПОСТ СЕБЕ